Архив Учебные работы
Школа
Семья
Дядя Ваня
   
     
     
       
 

Спектакль для взрослых
С Е М Ь Я
Пьеса Юрия Урюпинского
по мотивам повести Л.Н.Толстого «Крейцерова соната»
Режиссер – Анатолий Праудин
Сценография и костюмы – Ксения Бурланкова, Евгения Гладкая
Музыкальное оформление  – Ирина Пеева
Художник по свету – Александр Иванов
Анимация – Кирилл Аграновский
Помощник режиссера – Алена Никольская
Действующие лица и исполнители:
Позднышев - Александр Кабанов
Его жена - Алла Еминцева, Анна Щетинина,
Маргарита Лоскутникова, Анна Полюшко
Проводник - Юрий Елагин
Трухачевский, скрипач - Александр Плаксин
Попутчик - Сергей Андрейчук
Премьера – 29 мая 2016
Спектакль идет без антракта
Продолжительность спектакля – 2 часа

Муж убил жену.  Почему? Этим вопросом задавался Лев Толстой, приводя устами своего героя Позднышева весьма спорные аргументы. С той же актуальностью звучит он и сейчас. Криминальная драма из жизни респектабельного общества повторяется и в наши дни. Психологическое расследование Анатолия Праудина и его труппы основано на реальных фактах и актерских этюдах - пусть и вымышленных, но правдивых, лирических и исповедальных. А потому тема из колонки криминальной хроники приобретает философский масштаб.
 «Семья» стала второй частью трилогии, посвященной основным этапам человеческой жизни. Первая часть – «Школа» - спектакль, парадоксально вскрывающий проблемы нашего века, построен на актерских этюдах. Их играют представители  разных поколений, но, похоже, тревожит их одно и то же. Школа  – это детство и отрочество, с вопросами важными и не всегда детскими. Их отголоски в «Семье» прорастают проблемами уже пугающими всерьез.

ПРЕССА

Ольга Штраус. Кровь, любовь, палач и жертва// Российская газета. Федеральный выпуск №6988 (120).

Спектакль "Семья" режиссер Анатолий Праудин называет продолжением своего спектакля "Школа", объединяя их в дилогию. И хотя тот - весь! - был построен на актерских этюдах по детским воспоминаниям артистов, а "Семья" имеет в основе повесть Толстого "Крейцерова соната", преемственность очевидна.
В "Семье" Праудина прежде всего волнует тема взаимной супружеской ненависти, так отчетливо прорывающаяся сегодня в сводках криминальных новостей. Собственно, спектакль и начинается монологом Ведущего (Юрий Елагин), который, выйдя на сцену в образе "памятника Толстому", легко переходит от языка классической повести к цитированию новостных сюжетов типа "муж расчленил тело жены в ванной".
И толстовский герой Позднышев (Александр Кабанов) естественным образом включается в этот диалог, с горячностью доказывая, что "это и не могло быть иначе", что ненависть неизбежно прорастает из полового чувства, а значит, разорвать связь эроса и танатоса можно только избавлением от вожделения.
Жену Позднышева в спектакле играют сразу четыре актрисы - Алла Еминцева, Маргарита Лоскутникова, Анна Полюшко, Анна Щетинина. Это не для того, чтобы показать трансформацию героини. А чтобы подчеркнуть мысль Позднышева: все женщины в главном - в любви - одинаковы, все - самки, мечтающие сначала соблазнить, потом родить, потом искать новые приключения.
Эта линия проведена в спектакле и убедительно, и выразительно, и... смешно. Вообще юмор, отсутствующий в "Крейцеровой сонате", органичен в спектакле. В чудесных женских сценах соблазнения (кто-то берет материнской лаской, кто-то играет "прелесть какую дурочку"). В "детской" каждая актриса скручивает из бумаги свое дитя и кормит, купает, убаюкивает, нянчит. Мельтешня, в которой мужчине просто нет места, так узнаваема, так точно сыграна, что трудно удержаться от смеха.
Сцены, сыгранные артистами остро, аппетитно и с очень современной интонацией, не выглядят здесь инородными вставками. Слушая комментарии Позднышева, провокативные вопросы Ведущего, замечания Попутчика (Сергей Андрейчук), воплощающего в себе идею домостроевской народности, понимаешь: режиссер исследует сегодняшнюю семью, используя классика лишь как инструмент: наш быт поверяется Толстым как гармония алгеброй.
Пространство сцены пересекают нити, которые никого ни с кем не связывают (художники Ксения Бурланкова, Евгения Гладкая). В финале, в сцене убийства, они, крючками прицепленные Позднышевым к жене, разорвут в клочья ее платье. Выразительная метафора уничтожения "вечно женственного": так избавляется от его власти мужского эго. А сам он - шут и палач, обряженный в семейные трусы и черно-красные чулки... Лучшая сцена спектакля - Позднышев прозревает над гробом жены. Муж впервые чувствует в себе настоящее, очищенное от скверны порока, подлинно любовное чувство к ней. Не как к самке - как к личности.
К сожалению, финал дополнили длинными монологами из позднего Толстого. Проповеди о воспитании детей поучительны, но переводят спектакль в жанр плоской публицистики. Праудин считает, это важно. И думает о завершающей части трилогии. Возможно, это будет "Смерть Ивана Ильича".

Елизавета Ронгинская. О ЛЮДЯХ И БУМАЖНЫХ КУКЛАХ //Театральный город. 2016. №13.

В анонсе сказано, что спектакль «Семья» — вторая часть трилогии Анатолия Праудина, исследующего человеческие отношения. Первая часть — «Школа» — рассказывала о детских впечатлениях и чувствах, вторая же должна дать следующую ступень — взросление.
Жанр драматических импровизаций объединяет две части истории. «Школа» — спектакль, построенный исключительно на импровизационном приеме; в «Семье» драматические импровизации врезаются в сюжет «Крейцеровой сонаты» Толстого. Сексуальные мотивы, трагедии, происходящие в нынешних семьях, входят в ткань спектакля, подпитывают толстовский первоисточник свежей кровью.
В конце концов, приходится признать: проблемы человеческих взаимоотношений со временем мало изменились.
У спектакля есть предисловие: в экспозиции четыре окровавленные девушки взирают на входящего в зал зрителя с чувством полнейшей усталости от жизни. Помещик занимается своим хозяйством, Позднышев оттирает нож, а Скрипач тренирует пальцы. Персонаж в белом выносит бюст Толстого, и начинается диалог — не только со зрителями, но и с самим писателем.
Персонаж в белом назван в программке Проводником (Юрий Елагин), он связывает историю воедино, помогает состояться диалогу между героями. Но главное — он рефлексирует, резонирует, выдает морализаторские интенции, оппонирует персонажам.
Место действия — не вагон поезда, а некое условное безвоздушное пространство. Возможно, это пространство мысли, где Проводник пытается разобраться, почему Позднышев убил жену. Хорошо осведомленный в подробностях, Проводник анализирует поступок Позднышева, и кажется, будто совершается диалог-суд между «читателем» и персонажем, судьей и подсудимым.
У каждого своя правда — Попутчик (Сергей Андрейчук) верит, что убийства и скандалы происходят из-за излишней лености, изнеженности и большого потребления мяса. Пропагандист домостроя учит, что нужно избегать чувственных увлечений и к женщине в первую очередь относиться как к матери детей, а не как к объекту страсти. Артист рисует образ исключительно нравственного, спокойного и опытного человека, но в одной из сцен его герой срывается и обнажает свою сущность, опровергая высказанную философию.
Василий Позднышев (Александр Кабанов) рассказывает свою ужасную историю любви и семейной жизни. Он, в свою очередь, делает акцент на испорченности — развращении, которое началось еще в раннем детстве. Нервный и встревоженный герой хочет докопаться до сути и понять, почему с ним произошла такая шокирующая ситуация. Резкая жестикуляция, стремительное движение мысли заставляют его метаться по сцене, не в силах найти свое место.
Попутчик вступает с главным героем в спор, заявляя, что половое созревание и интерес к противоположному полу — это естественная ступень развития человека, через которую проходят все. Причину убийства он видит не в том, что люди не способны жить в браке, а в эгоизме, неразумности, избытке слепых эмоций. Это еще один философский полюс спектакля, и герой устойчив в своих морализаторских интенциях. Он до конца остается верен своему слову и в конце спектакля выносит вердикт всем присутствующим. Артист играет внимательного, думающего персонажа, уравновешенного и уверенного в своей правде.
Праудин решил реабилитировать женский образ, выписанный у Толстого лишь с точки зрения главного героя, и отдал эту роль четырем актрисам. Алла Еминцева, Маргарита Лоскутникова, Анна Полюшко и Анна Щетинина возвращают жене Позднышева право голоса — то право, которого лишал женщин Василий Позднышев.
Возможно, четыре героини олицетворяют одну женщину потому, что режиссер хотел показать, что иногда женщины становится слишком много и она заполняет собой все личное пространство мужчины, вызывая усталость и раздражение. Возможно, воспаленное сознание Позднышева множит женщин, желая вернуть ту, которая ушла. А может быть, иначе: многоликость — метафора женского непостоянства, переменчивости. Как бы то ни было, женщинаговорит, и это главное.
Женщины делятся личным опытом, задавая иные — свои — ракурсы происходящего. Мы узнаем о том, как они очаровывают мужчин, насколько сильный пол нуждается в женщинах, как удивительно складываются сердечные привязанности.
Одна из лучших сцен спектакля, исполненная в красках черного юмора, — иллюстрация к размышлениям героя о детях. Актрисы скручивают детей из бумаги и ухаживают за ними, периодически теряя терпение и выходя из себя. Так, героиня Анны Щетининой топит ребенка в тазике, а затем ожесточенно начинает его стирать. Остервенение и усталость опровергают тезу «Дети — цветы жизни». Это, конечно, иллюстрация к главному герою. Ведь он даже не помнит, как зовут его малышей и сколько точно у него наследников. В конце концов бумажные дети, как ненужный элемент жизни, сваливаются в мусорный полиэтиленовый мешок.
Черного полиэтилена в спектакле предостаточно: из него сделаны женские платья, им убрано сценическое пространство.
Ксения Бурланкова оформила сцену в двух чередующихся цветах — красном и черном. Распаляющаяся чувственность и смерть близки друг другу, поэтому даже ноготочки Скрипача окрашены в эти два цвета, не говоря об одежде героев и декорациях спектакля. Особенно показателен последний наряд Позднышева: один гольф у него красного цвета, второй — черного. Постоянное чередование красок подчеркивает ощущения героев, ныряющих из чувственных услад в кромешную тьму скандалов.
В финале герой стоит в центре покореженных женских тел, а Проводник рассказывает его дочке (сделанной из бумаги, конечно), как надо жить. Проводник (или высший судия?) завершает историю, обучая своим истинам и нас.
Спектакль обнаруживает два края толстовской темы — живой и резонерский. Жизнь между ними — абсурдна и слепа, сама собой эта жизнь ищет, ждет, требует просвета…
И мы ждем — еще одну часть трилогии, обращенной в энергичный дискурс: театр и «темы века».

Лилия Шитенбург. Супружество как точная наука //Город. 2016. № 22. 21 ноября. С.42-43.

«Семья» – это то, что после «Школы». Не так давно Анатолий Праудин выпустил спектакль, где актеры Экспериментальной сцены разыгрывали этюды на тему собственных (или нафантазированных) воспоминаний о школьных годах.
Все это было забавно, поучительно, местами необыкновенно смешно, довольно болезненно (мир по обыкновению не особенно ласков к подросткам), а заканчивалось тем, что девчонки, отодвинув плечиком перетрусивших мальчишек, бежали спасать подружку, которую какие-то внесценические хулиганы лупили на школьном дворе. Вопрос о том, как с таким опытом взрослеть и заводить семью, повис в воздухе как раз до следующего спектакля.

В «Семье» (здесь уже понадобилась пьеса, и ее написал Юрий Урюпинский) тоже хватает актерских монологов, стилизованных под личные воспоминания. Но главный монолог – это исповедь Василия Позднышева, героя «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого. Семейная жизнь, несчастная с первой до последней минуты и закончившаяся убийством жены, – превосходный материал для размышления о гендерных взаимоотношениях как таковых.

Сцена поделена на две части: с одной стороны на фоне псевдобархатного алого занавеса с золотыми завитушками витийствует толстовский Позднышев (Александр Кабанов), а с другой – сплошь покрытой черным полиэтиленом (и для мусорных пакетов сгодится, и мешки для трупов хоть куда) – рядком на диванчике расположились четыре дамы (Алла Еминцева, Маргарита Лоскутникова, Анна Щетинина, Анна Полюшко). Маленькие черные платья эффектно оттеняют их подбитые глаза, застарелые синяки на скулах и сочащиеся кровью расквашенные носы. Впрочем, на эти особенности макияжа прекрасные дамы не обращают внимания – им уже не до того. Похоже, историю об убийстве мужем жены рассказывают не впервые. Дамы «привыкли» умирать, но по-прежнему бойко лепечут об «истинной любви», без которой брак невозможен. Избранный авторами спектакля стиль «академического панка» иронически уравнивает в правах бархат и мусор, классический текст с современными «полуимпровизационными» вставками, актерскую искренность и откровенный сарказм.

Не требуется большой проницательности, чтобы понять, что все четыре дамы – это на самом деле одна героиня, супруга господина Позднышева (для удобства названная Анной Аркадьевной). В давнем праудинском спектакле «Фифа с бантом» уже была единая героиня в четырех лицах: тогда их звали Молодая, Нестарая, Немолодая и Старая. В «Семье» это не четыре женских возраста, а, скорее, четыре типа женского опыта, от совершенной невинности до выученной стервозности (к тому же, в одиночку обрести счастье в виде господина Позднышева – слишком большая роскошь).

Безропотная толстовская героиня перестала быть исключительно объектом и стала полноправным субъектом драматической истории. Граф не дал ей слова – ну так она возьмет его сама, а поскольку «право голоса» – во всех возможных смыслах – женщина получила поздно, то и в ее монологах не остается следа от XIX века. Анны Аркадьевны вспоминают девчачьи мучения в тот момент, когда начинает расти грудь, делятся курьезными наблюдениями о том, как иногда непротивны бывают противные (по определению) мужчины, премило кокетничают и пьют спиртное.

Героиня вовсе не старается непременно доказать публике, что она невиновна (тут история тоньше), она просто напоминает о том, что была жива, что у нее были свои надежды, страхи, желания. Разящим женским оружием оказываются не аргументы, а оценки. Во время воспаленного позднышевского монолога, когда герой неистовствует по поводу того, как ЕМУ испортили медовый месяц, как погубили ЕГО жизнь и сколько пришлось ЕМУ перестрадать, Анна Аркадьевна (четырьмя разными способами) то иронично, то устало, но никогда не удивленно (и вот это горше всего) всякий раз тихонько откликается: «Тебе… твою… для тебя…» И благодаря этому тихому, но неотвязному эху с господином Позднышевым многое становится ясно.

Откровениям героя внимают еще два персонажа: смиренного вида «старорежимный» простец (Сергей Андрейчук в бороде веником) и «человек из будущего», эдакий «небесный хипстер» в белых одеждах, судящий героев по законам XXI века (Юрий Елагин). Первый отвечает за «народную мудрость», устраивает в уголку натуральный вертоград из подручных травок и веточек, уютно проповедует Домострой и воздержание – то и дело тихохонько соскальзывая в откровенный обскурантизм (там, собственно, много цитат из Толстого). Второй исправно ужасается позднышевскому невежеству и диким взглядам на природу сексуальности и семейных отношений – но его просвещенная мудрость кажется явлением исключительным. Ну в самом деле, относиться к сексу как к норме, к браку как к совместному труду, прислушиваться к собеседнику, замечать собственных детей (для этого в спектакле изготовлен целый ворох бумажных кукол, страшненьких и трогательных) – где это видано? Тут бы кровь с лиц смыть. В общем, герой Елагина слишком хорош, чтобы быть правдой. То-то он весь в белом.

Александр Кабанов играет Позднышева не только страдальцем, воспринимающим любой чувственный опыт как травматический, но и человеком, превыше всего ценящим собственную проницательность (преувеличенную сверх всякой меры). И в этом, пожалуй, «толстовского» даже больше, чем в мучениях и обидах откровенничающего «блудника». Привычным «Да не в этом дело!» герой отмахивается от чувств жены, нужд детей, реплик собеседников. Праудин по обыкновению не склонен миндальничать и устраивает главным персонажам короткие «спарринги», в которых пропасть, разделяющая мужчину и женщину, представлена с трагикомической наглядностью. Они насмерть скандалят по поводу того, тупой нож или острый (на самом деле она просто разочарована, а он растерян). Он желает мириться и «шикарным» жестом дарит ей гвоздику, попутно обольстительно поглощая мандаринку и бросая кожуру на пол, – и не понимает, отчего получает гвоздикой по морде. И так далее – это театр видит персонажей со стороны, сами они заперты в собственных мирах.

Была измена или нет – «не в этом дело»: может, и была, а может – так, кот мимо пробегал (Александр Плаксин играет скрипача-любовника и инфернального котика, не предупреждая о смене ролей). Суд, как известно, оправдал Позднышева, сочтя его жертвой («Его!» – откликнулась бы Анна Аркадьевна). Наш просвещенный современник в финале спектакля сурово напомнил о том, что виной всему – бескрайний эгоизм, привычка думать прежде всего и только о себе. Это было вполне справедливо, но все же излишне, да и неловко. Ведь за несколько мгновений до этого герой Александра Кабанова, убийца, раскаялся совершенно, вымолвив потрясенное: «Я начал понимать только тогда, когда увидал ее в гробу…» Тут моральные выводы уже ни к чему. Не учите графа Толстого ставить точку.

 

   
       
пресса
гастроли