Архив Учебные работы
Школа
Семья
Дядя Ваня
   
     
     
       

Ш К О Л А
Драматические импровизации

Режиссёр – Анатолий Праудин
Сценография, костюмы – Ксения Бурланкова
Музыкальный руководитель, автор аранжировок, звукорежиссер - Ирина Пеева
Художник по свету – Нина Силенко
Спектакль ведёт Галина Демидова

Актёры и персонажи:
Костя - Сергей Андрейчук
Вова - Сергей Ионкин
Рита - Маргарита Лоскутникова
Лена - Алла Еминцева
Эля - Ирина Муртазаева
Настя - Анна Щетинина
Он из будущего – Александр Пантыкин/ Александр Фридман

Премьера - 9 мая 2012
Спектакль идёт без антракта
Продолжительность спектакля – 2 часа 10 мин.

Спектакль адресован взрослой и юношеской аудитории
(просмотр до 16-летнего возраста не рекомендуется)


Спектакль «Школа» родился из этюдов-воспоминаний актёров Экспериментальной сцены о школьных годах. Для кого-то это 1970-е, для кого-то - 80-е, 90-е и даже начало 2000-х, но проблемы жизни, любви, предательства, смерти, обнаруженные в детстве и переосмысленные в зрелости, не теряют своей актуальности и теперь.
Накануне выступления, в отсутствии руководителя, идёт репетиция школьного вокально-инструментального оркестра. И из простого разговора, порой граничащего с абсурдом, как это часто бывает в жизни, прорастают серьёзные философские темы и разгорается конфликт... Откровения представителей разных поколений неожиданно и парадоксально выстраиваются в живописный и нелицеприятный портрет наступившей эпохи.
Спектакль озвучен живой музыкой последней трети минувшего века.

ПРЕССА О СПЕКТАКЛЕ

Никита Деньгин. Репетировал школьный ансамбль //ПТЖ. Блог. 12 мая 2012.
«Новый спектакль «Экспериментальной сцены» сложно назвать безоговорочной удачей. Впрочем, и провала тоже нет. Есть серьезная вдумчивая работа, к которой есть ряд вопросов. В какой-то момент кажется, словно Праудин с артистами задумали тренинг на освоение документального текста (как бы «вербатим») или осмысление собственного прошлого, состоящего из случайностей (как бы «по Гришковцу»), а потом сделали из него спектакль, загоняя этюды в жесткие рамки постановочного решения. Оттого и чувствуется в этом движении от этюдов-воспоминаний о репетиции школьного ВИА к «кровавой бане» в финале некая нарочитость, искусственность. В первую очередь драматургическая.
Итак: школьный ВИА репетирует накануне выступления. Причем, все участники ансамбля словно собраны из разных времен — от пионерки-отличницы Риты (Маргарита Лоскутникова) в коричневых колготах и в платье с белым фартуком до вполне современного Вовы (Сергей Ионкин) в мешковатых штанах и толстовке с капюшоном.
Рассказав, где и в каком году окончили школу, артисты как бы между делом начинают вспоминать фрагменты (вероятно) собственной биографии уже от лица персонажей. Нужно сказать, что этюды-воспоминания — лучшее, что есть в этом спектакле. За знакомой строгостью и жесткой дисциплинированностью героинь Маргариты Лоскутниковой все больше и больше обнаруживается ранимость, незащищенность, и шире — лиричность. Строже, требовательнее к себе становится Алла Еминцева — ужесточаются интонации, более точным и скупым становится жест. И несомненный актерский рост праудинской труппы можно назвать смыслом «Школы», ее внутренним сюжетом.
Не сразу замечаешь, что право вспоминать, делиться собственными переживаниями, отдано женским персонажам. Так, будто вышедшая из какого-нибудь перестроечного фильма, Эля (Ирина Муртазаева) — смешная, с длинной челкой, ярко накрашенная — вспоминает о своем свидании с футболистом Зиданом и последующем бегстве. Так, трогательная и наивная Рита вспоминает о влюбленности в мальчика Сережу, о своем дне рожденья, на который ее возлюбленный пришел позже всех, неловко посидел и ушел раньше всех. Так, оторва Настя в косухе, красных чулках и «гриндерах» вспоминает, как во время прогулки с парнем провалилась под лед и спасалась совершенно самостоятельно. Постепенно, подспудно проступает в девичьих воспоминаниях общее: каждый мужчина оказывается как бы не вполне мужчиной, не способен на мужской поступок…
Вышедшей из репетиционной комнаты Лене (Алла Еминцева) хулиганы ставят под глазом синяк. Вова и Коля решают пойти наказать обидчиков и запальчиво закатывают рукава, однако, узнав фамилии драчунов, неторопливо, возвращаются к гитаре и барабанам, прекрасно понимая, что если сунутся — то внесценические Мирзоев и Козлов (не режиссеры, а школьные хулиганы) «навешают» им сполна. Девушки, уходящие «разбираться» самостоятельно, усугубляют неловкость ситуации.
Тема несостоятельности мужчин подтверждается эпизодом, в котором вялый флегматичный Коля (Сергей Андрейчук) спрашивает у замкнутого на себе Вовы (Сергей Ионкин): есть ли у того любимая? «Есть» — отвечает Вова и рассказывает о своей возлюбленной — чешской гитаре «Кремона»: из какого она сделана дерева, как выглядит, как потрясающе звучит, и как он, Вова, страстно желает ее иметь.
Подмену понятий, в своем роде вырождение сущности (мужчины, любви…), подытоживает диалог парней, из которого выясняется, что их ансамбль называется (ни много ни мало) «Дети атлантов». И дальше — долгий разговор о муках творчества, о собственном ничтожестве и убожестве, который прерывает появление всех четырех девушек — избитых, с царапинами, в разорванной одежде. Дальше — кроваво-красный финал, обнажение девушек до нижнего белья, обмазывание красной краской, и появление не заявленного в программке Александра Пантыкина (в красном). Кто здесь Пантыкин, и почему появляется? То ли он настоящий мужчина — в противовес Вове и Коле. То ли еще один участник долгожданного концерта. В общем, как говорит персонаж Сергея Андрейчука — «ну это… Анатолий Аркадьевич, когда придумывает это — то очень радуется… метафора!».
Одним словом, сюрреалистический финал вносит в драматургическую логику спектакля сумбур, путает карты зрителя и затуманивает собственно посыл Анатолия Праудина, как говорится, «месседж».

Комментарии :
Б.М. (13.05.2012 в 0:20):

« Могут ли Этюды о конце света претендовать на то, чтобы быть "безоговорочной удачей"? Спектакль Анатолия Праудина неровный как кардиограмма нашего социума. В лирической середине он, как и полагается, беззащитен, зато начало и финал – тяжёлого веса.
Рассказы о Ленине (Маргарита Лоскутникова, Ирина Муртазаева) не крест ставят на этой фигуре, а забивают осиновый кол. Сюжет исчерпан. Погодин отдыхает. Alles.
Мавзолей вызывает уже гомерический смех, как раньше послевоеннеые павильоны кривых зеркал в парках культуры и отдыха.
"Россия, кровью умытая", представшая перед нами в финале, страшна в своей амазонской наготе и пуссирайотской безысходности.
Страна, опоздавшая навсегда, осознает посредством школьного ансамбля свой "бесконечный тупик", который явлен на заднике в конце спектакля. Неужели несчастной так и предстоит остаться только обсценной рифмой к Европе.
А наш новый самолет, разбившийся в "стране родной Индонезии" в день Победы и премьеры, это тоже рифма к Праудинскому ужастику, где песня "про огромное небо одно на двоих" усердно репетируется?!..
Армагеддон, Армагеддон!! Как много дум наводит он.»

Н.Таршис (13.05.2012 в 10:17):

Праудин удивил, и актеры удивили. Концерт-концепт. Острая лирическая сердцевина сопряжена с брутальной иронией. Спектакль атлетичен. В нём и нежность, и площадной масштаб. Драматургия, действительно, сначала "вызывает вопросы", но потом обнаруживается, благодаря упомянутым сопряжениям, драматургия такой силы, что кладет на лопатки. Эта "Школа" – всем школам школа. Согласна с Н.Д. в том, что прежние штудии тут пришлись впрок. Но актеры тут не столько "выросли", сколько вызрели для убойного артистического "удара". Четвертый день спектакль не выходит из головы. В зале много смеются. На сцене и есть послевоенный павильон кривых зеркал, о котором вспомнили в предыдущем комменте. Павильон в масштабе эпохи, в масштабе театра.»

Дмитрий Циликин. Высшая школа//Деловой Петербург. 25 мая 2012
«Уже второе десятилетие Праудин со своей маленькой труппой, соединяя интуицию и знание, ищет новые способы сценического существования. За эти годы они заново открывали для себя, осваивали театральные системы Станиславского, Михаила Чехова, Брехта (каждая из них становилась предметом спектакля, где актеры пробовали выбранную методику на глазах у зрителя). Наконец, «Школа» все их объединила.
Пьесы нет. Это этюды, зарисовки, лирические монологи—воспоминания, сочиненные участниками. В начале представляются, называя год окончания школы, город, страну: у кого давным-давно — СССР, у кого-то уже в нулевые — Россия. Несмотря на разницу в возрасте, все они сошлись на репетиции школьного ВИА. Советские и новейшие реалии на этой встрече поколений мешаются свободно. Под «И вновь продолжается бой» Пахмутовой Лена (Алла Еминцева) должна изображать «зримую песню», в препирательствах, как именно это делать, она называет имя Ленина. Тут кто-то припоминает посещение Мавзолея, кто-то — страшные байки про лежащую там мумию, а кто-то вообще не знает, кто такой Ленин. Но это незнание (или знание), как показывает спектакль, не меняет более глубоких пластов человеческой натуры. Детские горести и то, что в детстве делает счастливым, подростковые обиды и комплексы, муки пубертата, юность, которая, как известно, возмездие, — все это не зависит от года рождения, и в словах, интонациях, жестах, реакциях членов этого ансамбля любой из нас вспомнит, узнает себя.
Узнает потому, что праудинские актеры изумительно владеют тем, что Станиславский называл видением (с ударением на первый слог): допустим, говорит кто-то со сцены «корова» —и ты просто слышишь пустое слово, а другой скажет «корова» — и она перед тобой, совершенно живая, конкретная, в деталях. Но видение у зрителя возникает, когда оно есть у актера — и он умеет его передать.
Тут лидер — Маргарита Лоскутникова. Рассказ ее героини Риты про свой детский день рождения: как она позвала нового одноклассника Сережу, в которого сразу влюбилась, и как он опаздывает, и как ей без него постылы остальные гости, и как благодаря его приходу салатики и торт обрели утраченный вкус, и как он робок, неуклюж, смущенно ушел раньше всех… Актриса заставляет пережить это с ней, легко населяет воздух сцены всеми персонажами, дает им явственное существование.
Но работа Лоскутниковой необычайно тонка и сложна: «станиславские» органичность, наполненность непрерывно смешиваются с брехтовским очуждением, выскакиванием из образа, гротеском: девочка в коричневом школьном платье и сползших рубчатых колготках притом нацепила пуанты и в момент особо драматических переживаний встает на пальцы…
Этот монолог — высший пилотаж, столица спектакля. В котором есть пики — например, когда под какую-то песню про морскую романтику Лена и Рита в скафандрах, а вторая еще и в ластах, гомерически смешно изображают школьный бэк-данс.
Но есть, увы, и овраг: в него спектакль съезжает в финале. Лене дворовые хулиганы подбили глаз, парни из ансамбля трусят заступиться, девчонки отправляются во двор (то есть за кулисы) отстаивать подругу, возвращаются с нарисованными жирным гримом синяками и ссадинами, потом истерически раздеваются до белья, отчего-то страстно целуют друг друга и обильно обмазываются красной краской. Но и этой пошлой патетикой дело не кончается: с каких-то щей выходит толстый лысый композитор Александр Пантыкин в шлепанцах и красных майке-трусах и поет под гитару.
Прежде режиссерские работы Праудина можно было упрекнуть в чем угодно, но не в глупости, однако, как оказалось, и на него бывает проруха. Разумнее всего было бы сократить «Школу» на полчаса с конца».

Комментарии (2)
Елизавета (27.05.2012 в 17:22):

А что, переход на личные оскорбления – это хороший тон нынешней театральной журналистики?.. Тогда спрошу так: кто такой этот болтливый и самовлюбленный, рассуждающий о театре свысока автор текста, что он позволяет себе упрекнуть режиссера и его творение в глупости? И к тому же назвать не персонажа, а вполне себе человека из жизни, композитора Пантыкина толстым и лысым. Эта информация о психофизических особенностях композитора что-то дает читателю? Это необходимо было упомянуть в тексте?
Может, лучше было бы самому Ц. поднапрячь мозги и подумать, почему именно такой финал у спектакля, или – если никак не объяснить – самого себя упрекнуть в недалекости, а не режиссера. К тому же описан финал неточно, понят неглубоко. Да и вообще на самом деле не понят.
Доколе мы будем читать эти неуважительные, высокомерные, обижающие творцов якобы "остроумные" тексты, написанные человеком без театроведческого образования, думающего только о том самом красном словце? Надоело».

Н.Таршис (27.05.2012 в 20:17):
«Овраг – слово не обидное, но суть в том, что у Праудина именно даже не овраг, а пропасть, полный обвал, и спектакль вовсе не на ювенильную тему "из жизни школьников". Финал грандиозен: попытка гармонии тщетна, и саксофон Лоскутниковой недаром выделен в отдельный мотив, это еще и труба иерихонская, Еще раз: на сцене школа школ».

Катерина Павлюченко. ОСТАВАЛОСЬ ДОВЕСТИ СИТУАЦИЮ ДО АБСУРДА//Невское время. 5 июня 2012
«…В интервью накануне своей премьеры режиссер Анатолий Праудин сказал, что не хотел новую работу превращать в театр. В том смысле, что он не закреплял внутренние конструкции постановки, актеры работают на полуимпровизации. Выстроена только форма. А внутри – полная свобода действий. «Пусть будет поток жизни», – сказал Праудин. Так и получилось. И это очень уместная форма: речь в «Школе» идет о том, что было когда-то. А воспоминания – область сбивчивая. Иногда нам вспоминается одно, иногда всплывают какие-то новые детали истории. А когда мы рассказываем, как актеры «Экспериментальной сцены», о таком уже далеком школьном детстве, и вовсе чего только не вспомнится и не насочиняется.
На сцене барабанная установка, синтезатор, бас-гитара и пронзительный саксофон, на котором играет школьница в грубых сползающих колготках (Маргарита Лоскутникова).
Школьный ансамбль готовится к очередному пионерскому отчетному выступлению. Луч софита выхватывает одного школьника за другим, они по очереди представляются. Они из разных городов, кто-то родился в СССР, кто-то уже в России. Кто-то знает, кто такой Ленин, а кто-то уже нет. У них разные исходные данные, но прошедшее время обладает уникальной способностью всех уравнивать. Потом эти школьники вырастут и станут банкирами, продавцами сотовых телефонов, учеными, домохозяйками… Мы никогда не узнаем, что с ними стало. Но тогда, в прошлом, они все равны, все школьники, все подростки, которым приходится сталкиваться с первыми настоящими уроками, которые преподносит им жизнь. В сравнении с первой любовью, первым предательством, первыми серьезными достижениями, первыми серьезными ссорами, первыми уходами из дома алгебра, химия, физика и «литра» с «русишем» кажутся не такими уж и сложными предметами.
Пьесы как таковой нет, но актеры в одном пространстве прекрасно уживаются. Их объединяет музыка, которую они играют, и истории, рассказанные о себе самих. Они смешные и грустные, большинство – очень болезненные: в детстве же все очень близко к сердцу принимается. Оканчивающая школу Ритусик показывает обручальное кольцо, которое ей некто Сережа подарил в знак того, что после выпускного они поженятся. И тут же – рассказ о том, как она в первом классе влюбилась в этого смущающегося мальчика, которого пригласила на день рождения. Он пришел последним, а она ждала его больше всех! Так ждала, что даже живот у нее разболелся. Сегодня бы сказали: «От нервов». А тогда, в детстве, казалось, что от любви. Эта выросшая школьница в коричневой форме в моменты наивысшего эмоционального накала своего рассказа даже встает на пуанты (она же, как все советские девочки, хореографией занимается). А потом вдруг выскочит из этого образа (тут актеры Праудина демонстрируют виртуозное владение брехтовской системой отстранения, когда артист не переживает жизнь своего персонажа, а рассказывает о ней), залезет на табуретку и противным «пионерским» тоненьким голоском отличницы пропищит: «Слова – Роберта Рождественского! Музыка – Оскара Фельцмана! «Огромное небо»!»
И ВИА заиграет ту самую драматичную песню 1967 года про летчиков, которые увели падающий самолет подальше от города…
Потом прозвучат страшилки про мавзолей и мертвецов (излюбленный репертуар ночных бдений в пионерских лагерях) и про неудачное свидание, когда парень шутит так нелепо, что все романтические чувства к нему вмиг пропадают, и про то, как любимый мальчик, вместо того чтобы подать руку, когда девочка под лед провалилась, испугался и убежал, а на следующий день в школе спросил: «Как дела?» – и глупо улыбнулся…
Медленно (даже, наверное, медленнее, чем надо бы) история движется к финалу. Уже нет веселых баек. Смешную пацанку Ленку, девочку в штанах и кепке, шмыгающую носом и задирающую парней, во дворе поймала местная шпана и накануне выступления подбила ей глаз. Мальчики из ВИА, узнав, кто именно ее избил, пасуют. Куксятся, что-то бормочут себе под нос, и ясно, что на защиту Ленки, главной на подтанцовке, не встанут. И тогда в бой идут одни девочки.
Они вернутся в разодранных колготках, с кровищей по всему лицу, одна из них будет визжать: «А глаз-то у меня остался?!» Изуродованные, избитые мужчинами, но довольные тем, что отстояли своего «Ленка», они начнут обтирать друг другу раны, заботливо прижигать их перекисью водорода… А потом разденутся до белья, обмажут друг друга красной краской (такой способ скрыть следы побоев для завтрашнего выступления) и начнут… страстно целоваться. Четыре женщины – не девочки, не школьницы. Здесь Праудин замыкает цепочку: становится ясно, к чему были все эти истории про несостоятельных мальчишек, поступки которых казались дурацкими, инфантильными, детскими. Эти мальчики вырастут потом во взрослых инфантилов и так же продолжат пасовать перед проблемами, так же будут оставлять своих женщин сражаться за себя самостоятельно. И женщинам ничего не останется, как довести ситуацию до абсурда. Точнее, ее до абсурда доводят Праудин со своими актрисами, современные женщины пока заняли выжидательную позицию. Но то, что акценты в XXI веке смещены, что угол зрения искажен, а мужчины и женщины поменялись ролями, – факт, который не требует доказательств. А все герои, которые способны уводить самолеты подальше от жилых кварталов и гибнуть ради кого-то, остались только в чистых и высоконравственных советских песнях. Так ли?..»

Полина Виноградова. Огромное небо, глубокое море//Санкт-Петербургские ведомости. 5 июня 2012.
«…Первым детским потрясением героини Анны Щетининой были слова отца-меломана о том, что ее кумир Владимир Высоцкий давно умер.Спектакль не лишен ностальгических ноток, в нем много знакомых мотивов и есть волнующее ощущение нескончаемой юности. В то же время это музыкальное действо о любви и дружбе производит жутковатое впечатление. Судя по всему, Анатолий Праудин уверен, что юношеские воспоминания причиняют боль – хотя бы потому, что ничего нельзя ни исправить, ни повторить.
«Школа» – это воспоминания выпускников разных поколений. Режиссер хотел найти точки, где сходятся эпохи и исчезают расстояния. На сцене ВИА «Счастливое детство». У ансамбля завтра концерт, а потому необходимо полностью отрепетировать концертную программу. Репетиция завершилась печально: серьезной дракой, порванной одеждой и ведром красной краски... Школа только на расстоянии выглядит романтичным временем, на самом деле – сплошные обиды и наивные мечты.
В отличие от героев одноименного сериала Валерии Гай Германики герои Праудина увлечены творческими поисками и даже переживают, что «не талантливы». Тогда как персонажи многосерийного телефильма были напрочь лишены каких-либо созидательных импульсов.
Анатолий Праудин прочертил отрезок времени от начала 1980-х до начала нулевых. За десять лет, что разделяют персонажей спектакля и сериала, не только желание творить, но и желание жить заменила потребность в быстрых удовольствиях. Режиссер будто рассматривает героев через увеличительное стекло, а в качестве характеристики подобрал для каждого хитовую песню, соответствующую эпохе.
Барабанщик Костя – «Синяя птица» Андрея Макаревича; саксофонистка Рита – «Айсберг» Аллы Пугачевой; Ленок, которая на подтанцовке, – «Пачка сигарет» группы «Кино»; басист Володя – «Видишь там на горе возвышается крест» группы «Наутилус Помпилиус»; клавишница Эля – «Не плачь» Тани Булановой. А нулевые годы – это рокерша Настя, напевающая «Трещинки» Земфиры. Парадокс в том, что кумир этой Насти – Владимир Высоцкий – герой не нашего века, но на века. В спектакле его песни звучали из кассетного магнитофона как один из способов связать крепким узелком разные эпохи. Именно в наших любимых песнях, по мнению Анатолия Праудина, сохранилась генетическая память поколений о том, чего забывать нельзя.
ВИА «Счастливое детство» одну за другой исполнили: «И вновь продолжается бой», «Громыхает гражданская война...» (из к/ф «Неуловимые мстители»), «Огромное небо» и «Глубина» из репертуара ансамбля Северного флота.
В своей новой «Школе» Анатолий Праудин много рассуждает о том, как идеологические символы теряют свою значимость, некоторые моменты прошлого становятся анекдотом, а важные страницы родной истории – параграфом из школьного учебника, который надо выучить, пересказать училке и забыть. Но есть темы, одинаково понятные и хиппарю Вове (Сергей Ионкин) и гламурной Эльке (Ирина Муртазаева). Например, стремление ввысь и отвага, как в песне «Огромное небо». Историю легендарных летчиков герои спектакля обсуждали особенно долго, и, кажется, все боялись произнести слово «свобода» – которая, в сущности, и есть огромное небо над головой. Когда пели дружным хором, подвесили к потолку самолетик. Так он и болтался до печального финала.
На протяжении двух с половиной часов (без антракта) девичьи мечты о храбрых мужчинах с треском разбивались о законы физики и химии. Девочки не верят в любовь, но переживают, что «нормальные пацаны» их не любят. А может, их и нет больше, нормальных пацанов? Таких, как летчики из песни про огромное небо или подводники из песни про глубокое море? Ведь сказал же рассудительный Вовка, что остались одни гопники...
В конце концов музыканты решили, что можно назваться «Дети атлантов».
«Атланты – это такие могущественные существа, у которых все было, но им ничего не хотелось. А у детей атлантов ничего нет, но им всего хочется», – объяснил смысл названия барабанщик Костя. Но того, чего так отчаянно хотелось, уже не вернуть. Счастливое детство давно позади».

   
       
пресса
гастроли